Долгорукий тоже увидел группу верховых казаков, едущих навстречу, и, несмотря на их малочисленность, развернул свои полки и «поставил во фрунт». На Зерщикова и его людей приготовления князя к бою нагнали страху. Они спешились и медленно двинулись вперед. Подошли, «положили знамена и сами легли на землю».

— Атаман, да будет тебе ползать на брюхе. Встань! — брезгливо морщась, приказал князь.

Зерщиков подобрал под себя руки, стал на колени и, неистово крестясь, пополз к Долгорукому.

Высокорожденный князь мой Василий Володимирович, — шептал Зерщиков, продолжая ползти, — государь и избавитель…

Да встань же ты, наконец! — раздраженно бросил Долгорукий, отступив на шаг от перепачканного пылью и потом атамана.

Илья встал. Он рассказал, «как вор пришел на остров», как «многих… побил и дома их разорил», как держал всех в страхе, отчего казаки долго молчали; попросил милости у его величества Петра Алексеевича. О том же, что сам лично отвез на лодке в Рыковскую станицу и передал Булавину атамана Максимова и арестованных вместе с ним старшин, умолчал.

Долгорукий, обращаясь к есаулам и старшинам, сопровождавшим Зерщикова, сказал:

— Господа, не могу утаить от вас, что государь шибко осерчал на казаков, но его величество Петр Алексеевич милостив. Тем, кто верно служил ему, опасаться нечего. А воров и бунтовщиков, кои сидят у вас за караулом, а тако ж тех, кого еще изловите, отдайте мне в обоз. Я решу, что с ними делать. А теперь уходите с моих глаз. Завтра буду в Черкасске.

27 июля Долгорукий привел полки в Черкасск и расположился лагерем близ крепости. Зерщиков и его старшины привели к нему скованных цепью пленников: Ивана и Никиту Булавиных, Михаила Драного и других — всего двадцать человек. На следующий день казаки «с клятвою и слезами целовали крест и Святое Евангелие», в очередной раз демонстрируя свою верность великому государю Петру Алексеевичу. Потом молодой князь, проворно вскочив на телегу, утешил принесших присягу надеждой на царскую милость и потребовал выдать ему «пущих заводчиков» бунта из Рыковской станицы. Атаман, отошедший от недавнего унижения, заговорил, заметно волнуясь и с трудом подбирая слова.

Комментарии закрыты.