— Я испугался, — признался Арвид, когда я набросился на него.

— Сволочь, — сказал я, — давай сюда листовки.

Он протянул мне свою пачку. Когда мы подошли

к первому многоэтажному дому, я вошел в парадное и быстро зашагал на пятый этаж. Арвид шел за мной, но я не смотрел в его сторону. На пятом этаже было две квартиры. На дверях одной из них висел почтовый ящик. Я опустил в него листовку. На другой двери почтового ящика не было, я сунул листовку в щель под дверью. Затем сбежал этажом ниже, проделал то же самое. Тут послышались снизу шаги и голоса. Я не спеша спустился по лестнице навстречу каким-то господам, должно быть возвращавшимся из театра.

Мне удалось зайти еще в несколько домов, подъезды которых не охранялись дворниками, и всюду, где только можно было, я оставлял листовки.

Арвид шел за мной. Когда от пачки прокламаций ничего не осталось, я сказал ему:

— Неужели ты не знаешь, что если партия приказывает, надо сделать? Умереть, но сделать.

— Чорт его знает, — ответил Арвид,— испугался…

— Ну, так и умер бы от страха, а сделать надо было…

В то время, о котором я вспоминаю в этой главе, мы, петербургские рабочие, не раз слышали о так называемой зубатовщине, получившей особенное распространение в Москве. В конце 1902 года мне самому пришлось наблюдать деятельность одного из организаторов этого «движения», зародившегося в недрах полиции и министерства внутренних дел.

Произошло это так.

Как-то раз к нам, на Астраханскую, пришел партийный организатор Выборгской стороны. Необходимо было посовещаться по поводу предполагавшейся забастовки в ремонтной мастерской воздухоплавательного парка, где я в то время работал. У наших соседей-сектантов в тот вечер не было никаких песнопений, и поэтому мы решили, что нам безопаснее совещаться не дома, а в трактире «Выборг», который помещался.

Комментарии закрыты.